Великая иллюзия Григория Гурвича
Обаятельный добродушный толстяк Гриша Гурвич был любим. За эту
любовь он нам многое прощал. Числиться в его друзьях было легко и
ответственно - он доверял друзьям и не прощал предательств. Он не
боялся обнаружить свою неприязнь и презрение к человеку, предавшему
его дружбу - мог не подать руки, мог перестать замечать. Его
презрение было убийственным - тут никакое чувство юмора не спасало.
Такого Гришу Гурвича я узнала в нашей Альма-матер - в ГИТИСе, где мы
учились одновременно. Наш курс устроил комсомольское собрание с
обсуждением персонального дела одной студентки, Гурвич пришел к нам
от бюро института в качестве наблюдателя. В середине собрания он
встал со своего места и тихим голосом с оттенком брезгливости сказал
- Я не желаю участвовать в этой травле. И если вы этого не понимаете,
мне вас жаль. И ушел. Это было в 82 году. Я не помню Гришу Гурвича
равнодушным, трусливым, осторожным. Когда ситуация требовала от него
радикальных слов или радикальных решений, он сильно нервничал, лицо
покрывалось капельками пота, но он вставал и говорил именно то, что
считал необходимым в эту минуту. В театр "Сатирикон" его пригласил
Костя Райкин - открывалась малая сцена - хотелось открыть ее молодой
пьесой, молодым режиссером и молодыми артистами. Гриша репетировал с
нами как всегда азартно, шумно, ожидая от актеров не только
проявлений темперамента, но и ума и импровизации. Помню его чудовищно
жестокое по своему точному попаданию обвинение - вы ничего не можете
по отдельности, у вас инстинкт массовки! Как странно - напомни я ему
сегодня об этом, он бы вряд ли вспомнил - а я освобождаюсь от этого
инстинкта до сих пор, потому что нет ничего гаже на свете, чем
прятаться за чужие спины и мыслить как все и сливаться с толпой и
стараться быть незамеченным.
На своем курсе он, безусловно, был лидером - хотя его пристрастие
к эстраде, к шоу, к американским мюзиклам вызывало у академических
мэтров, мягко говоря, недоумение. Свой дипломный спектакль он ставил
в театре Маяковского. На малой сцене. На него валила вся Москва,
словно предчувствуя его скорое исчезновение. Так и вышло. Спектакль
был признан антисоветским и исчез. "Летучую Мышь" Гриша начинал
строить в нашем ГИТИСовском подвале, в Гнездниковском переулке, в
Учебном театре. Именно в этом помещении когда-то блистала та, первая
"Летучая Мышь" Балиева. "ЧТЕНИЕ Новой Пьесы" - первая премьера нового
театра была сочинена Гришей под влиянием истории самого театра-
кабаре. В подвал потянулась вся московская интеллигенция, к тому
времени - это был 89 год - уже уловившая ветер перемен и постепенно
перемещавшаяся из своих шептательных кухонь на уличные и газетные
площади. Гришины шутки взмывали в московское небо как чайки. С Гришей
было не страшно. Да, с ним было уютно и комфортно, но с ним было
надежно. Он остро ощущал движение времени. Всегда безошибочно
угадывал, что сохранится надолго, а что отомрет уже вчера. События и
поступки людей оценивал по их последствиям и никогда не ошибался в
определениях, которые часто быль столь резки и безжалостны, что по
первой реакции вызывали желание их оспорить. Он знал, что он хочет,
знал, почему он режиссер, знал, кого он ждет в первом ряду на своих
спектаклях и капустниках. Его сорокалетие стало событием московской
культурной жизни. Многие возмущались - да кто он такой, чтоб отмечать
свое сорокалетие! Он - Гриша Гурвич, человек, вокруг которого всегда
праздник и всегда жизнь. Любой его выход на сцену или на экран
телевизора, любое его поздравление очередному юбиляру - это отдельный
спектакль, придуманный и поставленный. При нем невозможно просто
сидеть за столом и скучно опрокидывать рюмку за рюмкой. Вот она
жизнь, бери ее! Раскрась ее! И рассмейся ей в лицо! Гриши больше нет.
Ксения Ларина, 7 ноября 1999 г.